«Классическая музыка — это не музей»: Андрей Ефимовский о гениальности, русской тоске и проблемах образования

Классическая музыка пугает. В Филармонию — только в платье и с бабочкой, великих музыкантов надо узнавать с первой ноты, а если ты вдруг хочешь спать уже на увертюре — у тебя нет вкуса и образования! По крайней мере, мы привыкли так думать.

Редактор GREY CHIC Magazine Маргарита пообщалась с виолончелистом оркестра MusicAeterna, лауреатом премии «ТОП50. Самые знаменитые люди Петербурга» Андреем Ефимовским о вкусах, учебе и о том, зачем (и, главное, как!) нужно ходить на академические концерты, чтобы перестать их бояться.

Маргарита: Когда вы впервые почувствовали, что хотите быть музыкантом? С чего начался ваш путь?

Андрей: Моим главным вдохновителем была мама. Наверное, как и у многих. Играть на виолончели я начал с семи лет. До двадцати одного года я время от времени хотел бросать музыку, хотя это был уже второй курс консерватории. Потом, правда, познакомился с моим учителем профессором Гороховым (прим.ред. — речь о виолончелисте Леониде Горохове) и уходить передумал (смеется).

Маргарита: А вас заставляли учиться?

Андрей: Конечно! Кого ж не заставляли-то? Я думаю, главное — вовремя повстречать своего учителя. Это клишированная фраза, но это так.

Маргарита: В итоге родители поддержали выбор? Музыкант — профессия нестабильная, творческая. Некоторые родители могли бы быть против.

Андрей: У меня очень интересная семья, в целом. Мама закончила музыковедческий факультет нашей (прим.ред. —имеется ввиду СПбГК им. Н.А. Римского-Корсакова) консерватории, мой папа — историк искусств, а мой дедушка, Жозеф Ефимовский, был художником. Конечно, не происходило такого, что меня пытались засунуть в юристы или экономисты, как это было принято. Мне в этом повезло. На своем пути чаще всего сомневался я сам, а не мои близкие.

Маргарита: Расскажите о своем самом запоминающемся выступлении.

Андрей: Это было когда я служил в ансамбле «Песни и пляски» на первом курсе. Одновременно служил и учился, интересный опыт. Ну, служба, конечно, была своеобразная. За год я съездил по такому маршруту: Франция, Италия, Испания, Португалия, Финляндия, Швеция. Первые три дня недели мы, например, выступаем в Каннах, а потом играем в гарнизоне в Псковской области! И вот однажды у нас был концерт в полях какой-то артиллерийской бригады: нам пригнали два КамАЗа, сделали сцену. Картина маслом: ты сидишь на КамАЗе под дождем, в холоде и играешь Вокализ Рахманинова. А вокруг — пушки-самоходки и двести человек в форме. Правда, добрая половина из них спала, но я их абсолютно понимаю. Я бы тоже спал.

Маргарита: О путешествиях. Я знаю, что вы совсем недавно вернулись из Японии! Как встретили там? Активнее, чем на артиллерийских полях?

Андрей: После того, как мы в финале фестиваля сыграли «Ах, ты, степь широкая», публика в Осаке замерла на 44 секунды! Наверное, это самое долгое время в моей карьере.

Маргарита: От изумления, думаю. А где была самая благодарная публика?

Андрей: В принципе, любую публику можно считать благодарной. Если ты разворачиваешься лицом к людям, они обычно тоже готовы принять тебя. Правда, везде своя специфика. Традиционно считается, что Москва-Питер очень интересно различаются. Вот я отмечал разницу, когда играл одну и ту же сольную программу в обоих городах. Мне показалось, что в столице люди немного более напряженные поначалу, хотя и быстро потом «выдыхают» и расслабляются. В Петербурге публика как будто менее зажатая гламуром, но и менее падкая на вау-эффекты. Хотя это, конечно, субъективные ощущения.

Маргарита: А как считать это зрительское настроение во время выступления?

Андрей: Когда ты играешь, ты держишь зал. Очевидно, что можно поймать какой-то контакт. Причем это совсем не мистика и не эзотерика, многие процессы между музыкой, артистом и слушателями можно объяснить с точки зрения физики. Например, ты играешь, все хорошо идет по фразе, и вдруг что-то сбилось. В этот же момент кто-то в зале начинает кашлять. Общее дыхание музыки сбивается. Это фактически нейролингвистическое программирование, очень тонкая связь и сложные энергии. Кстати, интересный факт: я однажды выступал в Малаге, и там аплодируют триолями!

Маргарита: А в России? В целом, у нас же есть какая-то стигма, что нужно вести себя определенным образом в филармонии. Публика часто волнуется, боится сделать что-то не то на академическом концерте.

Андрей: До людей надо донести, что их бить здесь никто не собирается! (смеется) Конечно, есть стигма, что классическая музыка — это якобы скучно, сложно для восприятия. Такая музыка и правда может быть скучной, если она формализована. Тут важно задаться вопросом, а зачем мы, собственно, слушаем классику? Почему вы ходите на концерты (прим. ред. — Маргарите)?

Маргарита: Ну, не знаю. У меня немного испорченное восприятие музыки, особенно классики, потому что я танцор. Когда слышу что-то академическое, в голове сразу рождаются движения.

Андрей: То есть ненависть привили всё-таки? (смеется)

Маргарита: Чуть-чуть, наверное, да.

Андрей: Да, вот это самое страшное. Это и есть формирование стигмы, оно у всех по-разному происходит. Кстати, в детстве я вообще ненавидел ходить на концерты. Помню, как сидел в Малом зале Филармонии, и было настолько скучно, что я научился шевелить ушами.

Маргарита: Если это скучно для большинства, то чего же мы хотим от классической музыки? В чем феномен?

Андрей: Это очень хороший вопрос. Мой профессор рассказывал так: ты играешь мотив или фразу и, например, у тебя есть 25 условных вариантов произнесения этого нотного текста. Ни один из них в оригинале не зафиксирован — ты сам выбираешь, что именно хочешь вложить в текст и как планируешь его рассказать. В этом смысле мы похожи на драматических актеров. Правда, у нас, классических музыкантов, гораздо больше сопротивления материала, где-то больше ограничений. Актёр может выйти на сцену, сделать и сказать: «Я художник, я так вижу!». Кому-то это даже понравится. А если классический музыкант на концерте выдаст свой бесформенный звук, то все, что ему скажут, это что-то вроде: «Ну, иди позанимайся».

Маргарита: А вам нравится театр?

Андрей: Вообще, да. Мне когда-то говорили, что я мог бы быть вполне приемлемым актером. В какой-то мере я рад, что меня не занесло в драму, хотя были моменты, когда этого хотелось. Все-таки, я очень люблю работать на стыке жанров. Если вернуться к сравнению музыки и театра, то музыка имеет больше стабильности во многом. Здесь нужно подумать, что вообще такое нотный текст? Никогда не задумывались, зачем он нужен и откуда он взялся? (прим. ред. — Маргарите)

Маргарита: Мне кажется, это что-то вроде опоры или плана.

Андрей: Всегда представлялось, что ноты — это некая система, например, как дорожные знаки или подсказки. Я могу провести аналогию с серией книг про профессора Челленджера (прим. ред. — речь о романе «Когда Земля вскрикнула» А.К. Дойля, опубликованном в 1928-м году). Профессор пытался доказать, что Земля — это живой организм. Он пробирался через множество слоев к центру. И у него получилось! В музыке, в моем понимании, происходит что-то подобное: если твоя главная цель — приблизиться к этому живому в центре, то подсказки, в нашем случае — ноты, становятся второстепенными.

Расскажу один любопытный случай. Однажды в Германии я разбирал Сонату Шуберта для шестиструнной гитары со смычком (прим. ред. — произведение «Арпеджионе»). Все стабильно: я учу, разбираюсь в нотах через оригинальную рукопись. Идет фраза за фразой, но в какой-то момент я делаю паузу и думаю: «Ну вот у Шуберта тут точно акцент стоит!». Открываю рукопись и вижу акцент точно в этом месте. Причём видно даже это движение пера, росчерк. Моему счастью не было предела: я услышал то, что слышал Шуберт, когда записывал это! Каждый раз я, как музыкант, должен искать, открывать это неуловимое заново. Истина подобна улитке: если тебе показалось, что ты её нашел, то у тебя остался только влажный след, а сама истина уже уползла. Зритель же приходит в концертный зал именно за истиной. За этой свежей, живой интонацией.

Маргарита: Получается, главное — дойти до самой сути? И так всегда?

Андрей: Нет, конечно, есть и другой вариант, например, конкурсная игра. Это совершенно другое, по-своему хорошая вещь, наверное. Правда, порой слушаешь человека на конкурсе, и он играет отлично: точно, громко, вроде и музыкально, но вот чего-то не хватает. Ты сидишь и думаешь: «Я знаю каждую следующую ноту, и то, как ты её сыграешь. А зачем тогда приходить на твой концерт?». Хотя, конечно, конкурсы это совсем другая парадигма.

Маргарита: Это же очень узкие и профессиональные вещи! Или, все-таки, нет? Может ли обычный слушатель уловить эту живость и непредсказуемость?

Андрей: У меня был один интересующийся товарищ, с которым мы часто пересекались на концертах. По своей профессиональной деятельности он далек от творчества: учился на физтехе или на матмехе… В общем, однозначная техническая интеллигенция. Хотя музыка ему искренне нравилась. Он однажды сказал мне: «Слушай, а я недавно был в Мариинке, и вроде всё хорошо, но мне показалось, что дирижер как-то вот задушил оркестр!». Я смотрю на него и думаю — невероятно! Я знал много внутренних процессов в Мариинке, у меня там работали и работают достаточно много друзей. И он одним словом «задушил» точно описал всю внутреннюю кухню той постановки! Это был уникальный опыт. Сам этот парень не был профессионалом и считал себя в музыке полным дилетантом, но суть он уловил абсолютно точно!

Маргарита: Почему же совсем дилетантом? Говорят же, что музыка —это математика! Но он очень не по-математически воспринял концерт…

Андрей: В академическом смысле музыка — это и вправду математика. Гармония — абсолютные цифры, акустика — это физика. И да, в музыке работают научные закономерности.

Маргарита: Ну, раз законы работают, значит талант второстепенен.

Андрей: Не совсем согласен. Смотря что считать талантом!

Маргарита: Сегодня за определение таланта возьмем врожденную склонность к чему-либо. Можно ли научиться музыке, не имея этой склонности? Как вообще обстоят дела с образованием в вашей сфере?

Андрей: Сейчас системы музыкального образования в мире очень сильно разнятся. В ходе любого обучения мы отвечаем на вопросы «как?», «что?» и «зачем?». В России очень качественное начальное и среднее музыкальное образование, ребенка хорошо учат отвечать на вопросы «как?» и «что?». То есть, как мне это играть, что делать технически, как исполнить то или иное произведение. Но приходя к высшей школе, огромное количество людей (и я сам был в их числе!) думают о музыкальном будущем примерно так: «Ой, наверное, я пойду в консу (прим.ред. — консерваторию). А что еще делать? Я больше ничего-то и не умею». То есть, молодые люди, которые хотят развиваться в творчестве, действуют по инерции. А вот потом начинаются огромные проблемы с ответом на вопрос «зачем?», и случается некий экзистенциальный кризис.

Маргарита: Кстати, вы же учились в Германии. Там все по-другому?

Андрей: Да, различий много. Хотя бы в том, что там, поступая на первый курс бакалавриата, я сдавал на экзаменах теорию уровня начальных классов русской школы! (смеется). У немецких студентов, поступающих в Высшую школу, всё в порядке с мотивацией. Но вот незадача: как раз техническая и теоретическая составляющие проседают. Хотя, в целом, студенты за этим и пришли, чтобы научиться инструментарию. Правда, у нашей профессии есть одна особенность, которую я бы хотел объяснить на примере: вокалист может в 18 лет прийти к тому, что он хочет петь на сцене. У инструменталистов так не работает — музыкальный инструмент и владение им часто закладывают в детстве, как бы на уровне рефлексов.

Маргарита: То есть, на фортепиано я уже не научусь играть? (смеется)

Андрей: Почему? Это, кстати, доступный инструмент! Все же везде работает правило 10 000 часов. Переведем: это 5 лет каждый день по шесть часов. Главное, найти мотивацию.

Маргарита: Гиперфиксация тут была бы очень полезна!

Андрей: Я считаю, что рядом должен быть человек, который будет направлять и помогать. Да и в целом, очень многое зависит от учителей. Мне повезло с учителями. В школе-десятилетке я учился у Галины Петровны Королевой, затем поступил в класс профессора Анатолия Павловича Никитина, в консерваторию. Потом появилась возможность расширить кругозор и поучиться на западе. Мне, кстати, было абсолютно все равно, куда ехать: в Лондон, Ганновер или еще куда-то. Важнее другое — к кому ехать. (прим. ред. — Андрей Ефимовский обучался в

магистратуре Ганноверской Высшей школы музыки, в классе профессора Леонида Горохова).

Маргарита: А что было самым сложным в учебе?

Андрей: В российской школе главное — сухой результат. У меня был момент, когда я поймал кризис и не понимал, зачем я пилю эту виолончель. Неужели ради того, чтобы раз в полгода выйти и сыграть академический концерт? А на западе больше заточки на музицирование как процесс, от которого человек получает эмоции каждый день. Было сложно найти мотивацию и понять смысл моих действий. Хотя я бы сказал, что обе школы — это две крайности, нужно учиться друг у друга. Мне повезло: я почерпнул часть от немецкого образования, часть — от российского.

Маргарита: Все-таки эстетика русских страданий пробралась и в музыку. Перед глазами сразу всплывают картинки, где дети плачут над фортепиано…

Андрей: Однозначно! Этот типичный для наших людей перфекционизм. Как раз для того, чтобы не зарыться в него, надо знать меру во всем, даже в искусстве.

Маргарита: А что бы вы добавили в российское творческое образование? Как, по-вашему, его нужно изменить?

Андрей: Вечный вопрос — оснащение. Первое, что я бы сделал — озаботился созданием большего количества репетиториев и классов.

Маргарита: То есть, главная проблема — экономическая? Весь вопрос в снабжении?

Андрей: Кстати, нет, не совсем. В российских школах есть много того, чего нет в той же Германии. Например, тренировочный оркестр. Когда я учился в Ганновере, за нами буквально бегали ребята-дирижеры и просили, чтобы мы им поиграли: студентам просто было не на ком учиться! Думаю, ключевая точка роста в России — не само оснащение, а, скорее, пространство. И, конечно, ориентация на студента и его мотивацию. Хотя, мне кажется, мы идем к этому. Какие-то учреждения уже озабочены этим вопросом.

Маргарита: А что после выпуска с учебы? Как с мотивацией?

Андрей: Я обрел новые смыслы в музыке после знакомства с профессором Гороховым. Я увидел, как это — жить музыкой и дышать музыкой! Потом, в 2016 году, прошел по конкурсу в оркестр к Юрию Хатуевичу Темирканову (прим.ред. — Ю.Х. Темирканов — российский дирижер) и отслужил там шесть лет, это была интересная профессиональная школа. Теперь играю в оркестре MusicAeterna Теодора Курентзиса (прим.ред. — музыкальный коллектив, созданный в 2004 году в Новосибирске). Уже, кстати, четыре года.

Маргарита: И как там?

Андрей: Хорошо! Я думаю, с точки зрения оркестровой и музыкальной работы сейчас это один из лучших оркестров в России.

Маргарита: Ну, с точки зрения зрительских симпатий, наверное, тоже!

Андрей: Да, безусловно.

Маргарита: А в чем сильная сторона Теодора? Где прячется секрет успеха?

Андрей: С одной стороны, он очень живой и талантливый музыкант, а с другой — гениальный шоумен в лучшем смысле этого слова. Он всегда очень четко знает, как и что подать, может преподнести любой материал. И это работает на «ура».

Маргарита: Что это по-вашему: дар или трудоголизм? Или, может быть, особая деловая хватка? Чудодейственный аналитизм?

Андрей: Это баланс. И, конечно, понимание ожиданий аудитории. Возвращаясь к вопросу, что такое талант, я бы сказал, что это чувствительность к живому. И у Теодора она есть. В целом, как мне кажется, любое дело без таланта будет казаться мертворожденным. Работа может быть безупречной, но души в ней не будет. Классическая музыка — это не музей. Да, у нас есть зашифрованные тексты, системы знаков, традиции, но во всем этом должна быть жизнь.

Маргарита: А много вы встречали поистине талантливых молодых людей в музыке?

Андрей: Да. Нет такого, что гений рождается раз в сто лет. Все-таки много способных ребят.

Маргарита: А что такое гений?

Андрей: Гений — это всегда нечто перекошенное. То есть, гений — это не равно талант. Способности и таланты находят ответ на сложный, уже поставленный вопрос. Гений же отвечает на вопрос, который еще даже никто и не задал. Думаю, что гениальность — это тяжелое бремя потому, что ты чувствуешь все происходящее с особой интенсивностью. А потом появляется нужда поделиться с кем-нибудь этим.

Маргарита: Есть ли в твоем окружении гений? Или безупречно талантливый человек?

Андрей: У меня есть друг Саша Кашпурин (прим.ред. — речь об Александре Кашпурине, пианисте). Потрясающий музыкант, прекрасный человек. Ему 29 лет, у него четверо детей, а он еще и доцент в Консерватории, дирижирует! То, как он это совмещает — гениально. Я с абсолютно спокойной совестью скажу, что это уникум.

Маргарита: Искусство способно подводить людей к таким подвигам. Иначе, ради чего все это?

Андрей: Да! Это великая сила.

Маргарита: А что насчет контента и мотивации? Что вы любите смотреть, читать, слушать? Как думаете, это влияет на вдохновение и работоспособность?

Андрей: Да, конечно, в какой-то степени. Бывает пересматриваю «Бандитский Петербург», «Ментовские войны» и «Улицы разбитых фонарей» (смеется).

Маргарита: А кто не смотрит? (смеется)

Андрей: «Ликвидация» ещё, точно! Из серьезного — вот недавно посмотрел «Туманность Андромеды» по Ефремову, захотелось перечитать. Вообще люблю научную фантастику, антиутопии, исторические романы. В детстве очень много читал. Мама говорила, что можно было по раскрытым книжкам проследить мой путь по квартире. Из последних фаворитов — «Тайна трех государей» Дмитрия Миропольского, рекомендую! Если говорить о музыке, то у меня есть плейлисты на все случаи жизни. Например, в сборнике для мотоцикла в Яндекс.Музыке (прим.ред. — показывает) есть все: от классики до Green Day. Правда, мои младшие говорят, что я очень отстал от жизни в плане музыки, лет так на 20. (смеется)

Маргарита: (просматривает плейлист) Ого, даже Midnight City (прим.ред. — речь о композиции M83) и plenka (прим.ред. — речь о российском электронном проекте и витчхаус-исполнителе). А давайте теперь топ-3 песни от Андрея Ефимовского!

Андрей: Наверное, целый топ не назову. Но в нем точно есть песня «Черные бушлаты» Высоцкого.

Маргарита: Может быть, по жанрам?

Андрей: Фольклор! Полюбил его до того, как это стало мейнстримом.

Маргарита: Кстати, а что насчет виолончелей? Какая из трех ваша самая любимая? (прим.ред. —Андрей Ефимовский получил широкую известность благодаря сольной концертной программе для барочной, академической и электрической виолончелей)

Андрей: У меня есть особенная виолончель. С ней связана целая история! В 2017-м году мы гастролировали целый месяц. Последним городом тура был Сан-Франциско. Мы с моим другом Сашей Васильевым (прим.ред. — речь о кларнетисте Александре Васильеве, артисте Мариинского театра) пошли в какой-то странноватый магазин музыкальных инструментов. Это было что-то вроде винтажной лавки. В углу лежал какой-то футляр в пыли, я обратил на него внимание. Открыл и понял, что на виолончели не играли уже минимум лет пять! На удивление, состояние инструмента мне понравилось. Я купил ее за $1000 (сторговался с $1500!). Для сравнения — неплохой базовый инструмент стоит в районе $25—30 000.

Маргарита: И не было никакого подвоха?

Андрей: Нет, но я поймал паранойю! Пока ждал виолончель (я должен был вернуться за инструментом через пару дней после покупки), хаотично бегал по комнате, боялся, что мне это приснилось, или что сейчас позвонит владелец, выяснится что она стоит в десять раз больше, ну или что ее просто перехватят. Но этого не случилось. Кстати, еще одно приключение было когда мы ее везли: мы летели через Франкфурт в Питер, а для виолончели всегда нужно дополнительное пассажирское место. Понятное дело, что у меня его не было. В итоге получилось так, что я договорился с сотрудниками аэропорта в Сан-Франциско (а потом и с сотрудниками во Франкфурте) и довез ее бесплатно. Кстати, второй раз она летела в бизнес-классе!

Маргарита: Ну, это судьба!

Андрей: Да, это был подарок свыше. Я особенно дорожу ей.

Маргарита: В последнее время мы видим вас в мультидисциплинарных проектах вроде «Флоры» в Эрмитаже, постановки «Пушкин.Опыты» и игры на выставке Куинджи в Русском музее. Ждем от вас чего-то нового и экспериментального?

Андрей: Сейчас я работаю над одним совершенно секретным проектом. Он абсолютно уникальный, и я еще ни разу не видел похожих работ. Добавлю эксклюзива и скажу, что мы вместе с художницей Екатериной Просёлковой (по совместительству моей женой!) сочетаем два жанра: изобразительное искусство и музыку. Но так близко к смешению этих видов искусства до нас никто не подходил… Еще позволю себе сказать, что сценически это будет исполнено на всех моих трёх виолончелях!

Маргарита: Когда примерно ждем анонс?

Андрей: Думаю, что в июне

Маргарита: Точно придем в первых рядах!

Андрей: Буду очень ждать.